Три возраста Дамаска

В ту неделю, когда умер Себастьян Салгаду, я думал о том, зачем вообще поехал в Сирию. Его гуманизм — одна из причин, по которой я взялся за документальную фотографию: ради неё я поехал в Бейрут и Дамаск снимать людей на улицах и в руинах Босры. Снимать человека с такой выразительностью — задача на всю жизнь; может быть, когда-нибудь у меня получится.

Дамаск показывает сразу два лица — одно отмечено войной, другое будто её не заметило. В старом городе семьи идут на рынок под официальными портретами; точильщик работает под снопом искр — ремесло, которое держится теперь, когда туристов не осталось; дети играют в дверных проёмах размером со шкаф. В Харат-эль-Яхуд, еврейском квартале, где община жила ещё во времена Нового Завета, дома стоят пустыми — их недавно передали сирийцам, оставшимся без крова из-за войны. А в крытом рынке, в последний день, ты стоишь в толпе, уворачиваясь от идущих на тебя людей, и пытаешься поймать решающий момент ещё раз.

Это была моя первая travel-история с людьми, снятая в инфракрасном режиме 590nm и в эмуляции IRChrome. Часть кадров перевёл в чёрно-белое. Инфракрасное выводит улицу из репортажа во что-то более старое и странное — но лица остаются собой. Это другой архив города: не памятники, а поколения. Дальше — как устроена сама жизнь: детство, зрелость, старость — три прохода по одним и тем же улицам, в одном и том же свете.

Детство

Дети освоили переулки раньше, чем я до них добрался, — разглядывали на земле что-то, видимое только им, катались на грузовом велосипеде как на плоту, встречали мою камеру взглядом, для которого не нужен перевод. Здесь город сначала — площадка для игр, и только потом памятник.

Раздел 2 — Зрелость

Между детством и старостью — город, который зарабатывает на жизнь: руки собирают серебро, толкают гружёные тележки, делят пирожное на скамейке между делами. Общительный, неторопливый и ничуть не сентиментальный из-за войны за кадром.

Раздел 3 — Старость

Самые старые жители города двигаются медленнее всех и замечают больше всех — ювелир всё ещё паяет при свете лупы, во дворе по-прежнему пьют послеполуденный чай, велосипед катят домой в конце долгого дня. Их город стал меньше, и они знают каждый оставшийся в нём камень.