Часть I — Çatalhöyük
Накануне нового 2022 года я поехал не праздновать, а исследовать. Логика простая: новый год — это ритуал повторения, а я хотел посмотреть, где человечество однажды попробовало жить по-новому. А еще был попутный поезд из Стамбула в Конью, и попутка зимой до Конийской равнины. И вот я у двугорбого холма с именем, которое по-русски не пишется одинаково двумя людьми подряд: Чатал-Гуюк, он же Чатал-Хёюк, буквально — «вилочный холм».
Девять тысяч лет назад здесь стоял город и жили несколько тысяч человек — до всемирного потопа и до первых пирамид. При слове «город» нужна оговорка: улиц нет, дверей нет, площадей нет. Дома лепились стена к стене, как пчелиные соты. Человек заходил домой по приставной лестнице через дыру в крыше. Из дома он шел по чужим кровлям. Своих мертвецов хоронили под полом — прямо под платформами, на которых спали живые. Семья жила над своими предками, поколение за поколением. А когда дом ветшал, его аккуратно засыпали землей и строили новый точно по контуру старого. За тысячу с лишним лет так наросло больше двадцати метров культурного слоя — город методично повторял сам себя.
Зимой здесь пусто и нет туристов: смотритель, реконструкция дома и два огромных навеса над раскопами — южный 2003 года и северный 2008-го. Я снимал холм в цветном инфракрасном и выжимал из мерзлой земли ложный цвет.
История изучения Чатал-Гуюка — готовый сценарий, только жанр меняется по ходу. Начинается как приключение: в 1958 году британец Джеймс Мелларт замечает холм при разведке равнины, в 1961–65 копает четыре сезона и выдаёт миру сенсацию за сенсацией — настенные росписи, бычьи черепа в интерьерах, глиняные фигуры. Продолжается как криминальная хроника: следом всплывает «дело Дорак» — Мелларт заявляет, что видел ещё один клад в частном доме в Измире, но ни дом, ни его хозяйку так и не находят; его подозревают в контрабанде древностей, и Турция запрещает ему раскопки, а потом и въезд в страну. Холм замирает на двадцать восемь лет. В 1993-м начинается академическая сага: Иэн Ходдер разворачивает здесь один из самых дотошных археологических проектов в истории — двадцать пять сезонов, лаборатории прямо на раскопе, в 2012-м — список ЮНЕСКО. А финал — снова детектив: уже после смерти Мелларта в его лондонской квартире находят «прориси» росписей и древних надписей, которые он сделал сам. Первооткрыватель великого памятника оказался и его фальсификатором — и теперь каждую его публикацию без полевого фото приходится делить надвое.
Музеефикация вышла под стать городу — распределённой по слоям. Подлинники разъехались: я увидел только часть в археологическом музее Коньи. Приехал в Анкару посмотреть на Музей анатолийских цивилизаций, но получил ложно-положительный COVID-тест.
2022 год я встретил правильнее некуда: с раскопами под навесами в реконструированном доме. В городе, где новый дом строили внутри контура старого и который сам существует в нескольких экземплярах: оригинал в земле, реплика рядом, витрины за триста километров. Никакой ёлки и салатов — но с преемственностью поколений тут всё было и есть в полном порядке, как нигде.
Часть II — Троя
Первым в жизни, что я узнал об археологии, была история поиска Шлиманом древней Трои. В рассказах школьного учителя истории она выглядела безупречно: коммерсант-самоучка верит Гомеру буквально, едет с «Илиадой» в руках на турецкий холм Гиссарлык — и находит город, который профессора считали сказкой. Красивая история. Проблема в том, что почти каждое слово в ней требует сноски.
Начать с того, что Трою нашёл не Шлиман. На Гиссарлык ему указал Фрэнк Калверт — британский консул, чья семья владела частью холма и копала его задолго до знаменитого гостя. Шлиман принёс не интуицию, а деньги, одержимость и методы, от которых у современного археолога потемнеет в глазах: через холм он прорубил траншею глубиной с пятиэтажный дом, снося всё, что стояло между ним и «городом Приама». Сейчас таких людей называют «чёрными копателями» и презирают.
А дальше будет главная ирония этой биографии. Гиссарлык — это не город, а слоёный пирог: девять городов, около полусотни строительных горизонтов, три с половиной тысячи лет непрерывной жизни. Шлиман был уверен, что гомеровская Троя лежит в самом основании, — и прошёл насквозь слои Трои VI и VIIa, тех самых, которые сегодня считаются кандидатами в гомеровские. Человек, нашедший Трою, попутно её и снёс.
«Клад Приама» — из той же оперы. Золото, добытое в 1873 году (по его версии — при драматических обстоятельствах, с женой Софией, выносившей сокровища в шали; версия менялась от письма к письму), принадлежит Трое II — городу на тысячу лет старше любой мыслимой Троянской войны. Приам мог носить эти диадемы с тем же успехом, с каким Иван Грозный мог залипать в утреннюю ленту с айфона.
Судьба клада — это история культурного терроризма. По договору с османами половина находок причиталась Стамбулу — Шлиман контрабандой вывез всё в Афины, оттуда золото уехало в Берлин. В 1945-м в трофейном вагоне уехало в Москву, где полвека числилось несуществующим: Россия признала его в 1994-м, показали в Пушкинском в 1996-м. Остальные троянские клады разошлись по миру, и часть осела в Стамбульском археологическом музее — там же теперь реконструируется подлинная история подлинной Трои. Сам холм дождался собственного музея только в 2018 году — через сто сорок с лишним лет после первого удара лопатой.
Троя продолжает умножаться. Хеттские архивы знают Вилусу — город, из-за которого переписывались и ссорились великие державы бронзового века. Манфред Корфманн в девяностых доказал существование нижнего города: Троя оказалась в разы больше цитадели имени Шлимана и его наследников. Экспедиция Рюстема Аслана прямо сейчас достаёт из слоя рубежа XII века до н. э. глиняные ядра для пращи, наконечники стрел, горелые руины и наспех захороненные скелеты. Война здесь точно была. Была ли она той самой — вопрос, на который каждое поколение отвечает собственной Троей.
В этом и состоит мораль, которой не было в школьных уроках. Трои нет — есть множество Трой, и каждый историк выбирает свою: Шлиман — золотую, Дёрпфельд — шестую, Блеген — седьмую-а, хеттологи — Вилусу.
А турецкий минкульт — ту, что в музее и со входом по билетам. Ищешь город мечты — будь готов по дороге к нему снести несколько настоящих.
Часть III — Эребуни
В октябре 2025-го я поднялся на холм Арин-Берд на окраине Еревана — здесь с 782 года до нашей эры стоит крепость Эребуни, одно из немногих мест на земле, у которого день рождения высечен в камне. Снимал на 720 нанометрах, а рассказчиком в этот раз решил не быть. Хронология последних царей Урарту — путаница даже по меркам древней истории: списки царей спорят между собой, даты гуляют в пределах полувека, и человека, которому я передаю слово, наверняка не назовёшь по имени. Пусть говорит безымянным. А если он собьётся в счёте лет — не судите строго: в научной литературе сбиваются точно так же.
Мой предок Аргишти, сын Менуа, построил эту крепость и велел объявить об этом в камне: величием бога Халди, для могущества страны Биайни и для устрашения вражеской страны. «Земля была пустынной, — сказано в надписи, — могучие дела я тут совершил». Земля не была пустынной: на ней жили люди, и у людей были возражения. Но возражениям места на камне не нашлось. Всякая крепость начинается с рекламы — наша просто высечена на века.
Я знаю этот холм, как знают дом, в котором выросли. Храм Халди с расписными стенами — богу причиталась доля с каждого похода, и он её получал. Зернохранилища — они глотали урожай всей Араратской долины и возвращали его пайками. Внизу камень, выше сырцовый кирпич. И вода. Наши мастера тесали трубы из туфа и базальта, шип входил во втулку, труба в трубу, и вода сама шла в цитадель от источников — под уклон, без раба и без колеса. Каменная труба — тяжёлая, грубая работа, в Египте то же самое делают из глины и легче. Глина бьётся. Нашим я дал бы ещё тысячу лет.
А потом перестали сходиться счета. Не зерновые — те сходились всегда; счета лет и границ. Мои предшественники проигрывали битвы, которые мне не хочется перечислять; писцы путаются, кто из нас когда правил, и я решил им не помогать. Важно одно: приказ отдал я. Гарнизон уходит. Под этими стенами не было осады. Никто ничего не проломил. Мы вышли из крепости через её собственные ворота, походной колонной, и ворота после нас даже не пришлось чинить. Новой столицей назначен Тейшебаини — соседний холм: стены новее, кладовые больше. Всё, что можно унести, мы унесли. Что унести нельзя — стены, воду, имя — оставили на месте.
Я помню каждый камень — не из нежности: за эти камни я отвечал. Спускаясь с холма, я не оглядывался. Царь обязан отличать манёвр от прощания; вся хитрость в том, чтобы колонна этой разницы не увидела. Я знал, что не вернусь. Крепость, поставленная для устрашения врагов, не досталась ни одному врагу. Она просто осталась стоять — полная воды и пустая от нас.
Насчёт манёвра он был прав, насчёт «навсегда» — ошибся, хотя проверить эту ошибку ему было нечем. Падение Урарту случилось в другом месте: Тейшебаини, куда ушла колонна, взяли штурмом и сожгли. Эребуни, сданный без боя, уцелел: персы подлатали стены и прожили в крепости ещё около полутора веков — наместник новой провинции сидел там, где прежде принимали царей Биайни. Потом ушли и они. Около 330 года до нашей эры, когда Александр разбирал персидскую державу на части, кто-то зарыл у подножия цитадели кувшин с тремя смятыми ритонами — конь, голова быка, всадник — и не вернулся за ним. Дальше — двадцать три века тишины.
Каменный водопровод после Урарту никто не повторил: эллинистический мир перешёл на материалы полегче, а базальтовые трубы со втулкой и шипом остались лежать в земле — теперь они в музее. Сам холм молчал до середины двадцатого века, пока не нашлись камни с клинописью — об основании города и постройке зернохранилища; с них начались раскопки, а клад с ритонами в 1968-м и вовсе нашли строители. Имя пережило всех: Эребуни стало Ереваном. Крепость, сдавшаяся без боя, — сегодня город в миллион с лишним жителей, и свои дни рождения он отсчитывает от камней Аргишти.
