Жил да был ворон, жил да был черный,

Пел свои песни языком вороньим,

Знался с птицей, большой и малой,

все хотел орлом стать, да не получалось

— Степан Печкин, «Песня про Ворона»

А ну-ка, парень, подними повыше ворот, 

Подними повыше ворот и держись.

Черный ворон, черный ворон, черный ворон

Переехал мою маленькую жизнь.

— народная

Орнитология описывает ворона сухо: клиновидный хвост, лохматая «борода» на горле и ум, какого у птиц почти не бывает. Но в человеческой памяти ворон не сидит в одной клетке определения. Он и трикстер индейцев Северо-Запада, и страж лондонского Тауэра, и птица на бюсте Паллады, у которой на всё один ответ: «Nevermore».

Эта серия — два дня наблюдений за воронами в бангкокском парке Люмпини. Лесной ворон прячется от человека; парковый к нему приспособился. Они сидели на проводах высоковольтки, рылись в земле и кричали прямо в объектив.

Инфракрасная съёмка ломает здесь тон. Птица перестаёт быть просто тёмной. На фоне выбеленной листвы и психоделически яркого мира она делается абсолютно чёрным телом — тем самым, из учебника физики: поглощает всё и не отдаёт ничего.

Для русского уха «чёрный ворон» никогда не был только птицей. Так называли чёрные фургоны «ГАЗ-М1», которые в тридцатые ездили по ночным улицам и увозили людей в молчание. Слово осталось в языке, в песнях и в семейных историях; «воронок» до сих пор понятен без пояснений.

Я снимал этих птиц не как орнитолог. К тому времени я успел узнать, каково это — когда звук мотора за окном перестаёт быть просто звуком. Подробности остались в другой стране; сюда я привёз только птиц.

Отсюда вопрос, ради которого серия и собрана. Когда мы смотрим на ворона — мы видим птицу, которая выжила? Или тёмное отражение собственной истории, которое идёт за нами следом?